Он воображал, что посвящение в Папы будет предохранительным средством, достаточным для того, чтобы гарантировать собой такого смертного, имеющего возможность делать ошибки и погрешности, в которых он укорял королей, как будто история его предшественников не опровергала подобных фантазий.
Умирая, он увидел свое дело полуразрушенным и мог сомневаться, чтобы папство восстало когда-нибудь от ужасных ударов, нанесенных ему его врагами; но он ни на минуту не усомнился в святости своего дела. При своей кончине остался таким же, каким он был в продолжение всей своей жизни: строгим, неукротимым, решительным. Побежденный, оставленный, преследуемый из города в город, увлекаемый, скорее, как пленник, чем союзник, толпой полуварварской орды, состоявшей из норманнов и сарацин, он смотрел на свое падение с гордостью великой души, пораженной незаслуженным несчастием,- обыкновенной наградой справедливого.